Описание аудиокниги:
Н. С. Лесков в «Жемчужном ожерелье» в форме литературного рассуждения излагает «архетипические» характеристики жанра рождественского рассказа: «Рождественский рассказ непременно должен совпадать по времени с событиями Рождества. Рождественская ночь — от Рождества до Крещения», сделать его как можно более длинным, с чем-нибудь дивным, каким-нибудь нравственным, хотя бы опровержением вредных предрассудков, в конце — так он непременно кончится благополучно «в XIX веке.) происхождения, а рождественская история является преемником жанра устного фольклорного рассказа, термины «Рождество» и «Рождество» использовались как синонимы.
Характерной чертой «малой прессы» является ее привязанность к православному календарю. Полные страницы заполнены картинами, юмором, зарисовками и рассказами о Рождестве, Крещении, Пасхе, Троице и других церковных праздниках. Это, очевидно, можно объяснить тем, что «малая пресса» обращается к демократической читательской аудитории, пусть даже и неверующей, но не выходит за рамки обыденной ортодоксальности. Чехов, работавший в «малой прессе» в 1880-х годах, не мог обойти вниманием Рождество и рождественскую историю. Всегда остро осознавая клише и стереотипы, у него сложились сложные отношения с жанром. Прежде всего, рождественские и рождественские рассказы Чехова следует отличать от многочисленных юмористических рассказов на новогоднюю тематику. («Ветхий Завет», 1883, «Неохотный лжец» и др.). Во-вторых, автор часто пародирует жанр и его основные черты. Так, первая «Рождественская история» «Кривое зеркало» (1883) основана на кощунстве против святыни. Десакрализация праздничного времени означала бы особую ассоциацию с «жанровой памятью». Особенно это заметно в рассказах «Восклицательный знак» (1885), «Ночь на кладбище» (1886) (в субтитрах отмечено как «Рождество»), рассказе «Это была она» (1886) и др. элемент литературной драмы: жанровые ожидания читателя не оправдываются.
Во-первых, Чехов отказался от чудесного и сверхъестественного. Сам по себе этот отказ не означает инноваций. Сюжеты многих рождественских повестей и рождественских повестей Н. С. Лескова также разворачиваются в реальном времени и пространстве, а рождественская тема «Зловещих мертвецов», например «Вместе с нигилистами», дана в политическом контексте, а именно: модернизация. Это осознанный принцип: «…рождественская история во всех своих рамках еще может видоизменяться и представлять собой интересное разнообразие, отражающее свое время и обычаи».
Но Чехов не только модернизировал мир, он еще и усложнил картину мира. В рассказе «Сон» (1885) повествование балансирует на грани комедии и серьезности, пафоса и иронии, анекдота и аллегории. По тому же принципу построен рассказ «Зеркало» (1885). В ней Чехов использует одну из самых распространенных сюжетных тем в рождественских рассказах – гадательную тему Васильевской ночи. Ничего сверхъестественного в истории не происходит. Все, что героиня видит в зеркале, – сон. Она видела свою дальнейшую жизнь: замужество, рождение детей, смерть мужа. Если смерть мужа была результатом жизни Нелли, для которой «жених был всем», то для чего была сама жизнь?
Этот ироничный парадокс заставляет читателей задуматься о смысле жизни. Тема смысла жизни расширила границы жанра, придав рождественскому рассказу аллегорический характер. При этом заложенное в басне морализаторство исчезает в чеховском подтексте, растворяясь в анекдотическом смехе без всякого догматизма.
В рождественском рассказе Чехова все мотивы реальны и зачастую относятся к области психологии. При этом христианские заповеди и добродетели не стали предметом изображения и соответственно определяли сюжет, а приобрели характер аксиологических символов, они были даны фоном сюжета, а не его центром; Все это видно уже в первом рождественском рассказе Чехова «Сочельник» (1883). В «Ваньке» (1886) проблематика жанра еще более усложняется: рождественское чудо приобретает драматический и даже трагический оттенок. Давайте внимательно послушаем рассказ о выступлении Джахангира Абдуллаева.
В основе сюжета лежит письмо Ваньки Жукова дедушке. В этом письме отражены те же характеристики детского (первичного) сознания, которые можно найти в таких рассказах, как «Гриша», «Ребенок» и «Мальчик». Это особая логика, ограниченность зрения, повышенная эмоциональность и другие особенности детей. Например, смена местоимений в поздравлениях: обрядовое «ты» соседствует с естественно родственным «ты». «Желаю вам счастливого Рождества и всего наилучшего». Или в этом высказывании есть логическое противоречие: «Но еды нет. Утром дают хлеб, на обед кашу, вечером хлеб, а чай или щи Ну, хозяева сами раскололи».
С формальной точки зрения (лексика, орфография, стиль) письма Ваньки Жукова схожи с юмористическими произведениями Чехова, такими как «Письмо к ученой соседке», «Праздничные произведения студентки-колледжерши Наденьки Н», «Два романа», «Роман адвоката», «Из дневника девушки», «Жалобная книга», в которых предметом изображений является написанный текст, имеющий социокультурное значение. Его образ зависит от окружения, пола, рода деятельности и возраста субъекта речи. Если бы Чехов ограничился словами и адресами писем («В деревню дедушки»), мы бы увидели другую юмористическую драму с анекдотическим сюжетом и социальным подтекстом — о бедственном положении крестьянских детей, к которым их посылают. «Мальчик» в городе.
Однако в рассказе планируется и авторское повествование. Здесь возникает сложность дела, меняется эстетический смысл (комедия становится драмой). Обратим внимание на то, что «далекое прошлое, представленное в явлениях памяти Ваньки — воображении, воспоминании и сне, о его деревенской жизни» лишено тех явно присутствующих признаков детского сознания, о которых говорилось выше. В плане написания.
«Ванька перевел взгляд на затемненное окно, где мерцали отблески свечей, и живо представил своего дедушку, Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у семьи Живалевых. Но точка зрения рассказчика доминирует, он взрослый человек» который понимает людей и жизнь лучше ребенка. «Это был худощавый, но чрезвычайно подвижный и активный старик лет 65, всегда с улыбкой на лице и пьяными глазами», — дед «шутил с поварами» и «щипал горничную, а потом и повара» женщины нюхали его табак и чихали, он кричал: «Оторвите его, он мерзнет» в сторону, но гольец из уважения не чихнул, а завилял хвостом" Кстати, "иезуитскую злобу" Уэйна заметили и взрослые. ; Ваньке трудно найти такую фразу в "Феномене памяти.
Из этого описания мы видим, что «Дорогой дедушка» — несчастный деревенский старик, пьяница, балагур, почти не помнящий своего внука. Повествование автора корректирует и детский взгляд на барыню Ольгу Игнатьевну, «Ванькиного любимца». «Милый дедушка, когда у господ будет елка с подарками, подари мне, пожалуйста, позолоченный орех и спрячь его в зеленую шкатулку. Попроси юную Ольгу Игнатьеву Мисс На, скажи это за Ваньку. Барышня научила мальчика «читать», писать, считать до ста и даже танцевать на площади», но всё это «от того, что делать было нечего», а после смерти Ванькиной матери его отправили на народную кухню к дедушке, а с кухни в Москву, сапожнику Аляхину. «Дети не знают этих обстоятельств, но верят в доброту и чудо Рождества.
Это убеждение отражено в плане письма. В этом письме восстанавливаются социальные связи ребенка с «дорогим дедушкой», Ольгой Игнатьевной, сельским миром («Кланяюсь Алене, хитрому Егорке и кучеру»). Одиночество деревенского мальчика в Москве не знает границ, это действительно странный мир. Однако не стоит делать конфликт между «нами» и «ними» абсолютным, как это иногда делают исследователи. Вместо этого Чехов дает «детскую» версию «взрослого» конфликта – разницу между восприятием мира героем и действительностью. Ведь сельская действительность не так благосклонна к мальчику, как он себе представлял.
Рождество – один из величайших христианских праздников, приобщающий людей к тайне воплощения Бога на земле. Крестьянские дети Руси наравне со взрослыми участвовали в обрядах и богослужебных мероприятиях: колядовали, пели в хорах и т д. Ванька был практически исключен из праздничных времен, признаки которых разбросаны по всему тексту. Хозяева и ученики отправились на утреннюю молитву. Мальчик стоит на коленях, стоит в молитвенной позе, но занят мирскими делами – пишет письмо. Прежде чем написать свое первое письмо, «он робко взглянул несколько раз на дверь и окно и взглянул на темный образ» (С., 5, 478). Из письма мы можем понять, чего он боится – возвращения своего хозяина. Описывая Москву, он отмечал: «Люди здесь не звездолюбивы, и никому не позволено петь на клиросе» (С., 5, 480). Экскурсии по рождественским елкам и позолоченные орехи — визитная карточка курортного сезона.
Но на самом деле Ванька исключен, и в настоящем времени сюжета Ванька вновь обретает утраченное единство с миром в явлении памяти. Он знает весь процесс отпуска. «Сейчас, наверное, дедушка стоит в дверях, щурясь на ярко-красные окна деревенской церкви», а потом будут колядки, господские новогодние елки и подарки и так далее, позолоченные на этом фоне. Орех, конечно, является символом, но он вряд ли «указывает на бедность мира, в который мальчик желает вернуться». Это особый мир детских ценностей, в котором 10 копеек могут превышать один рубль... («детский»), а позолоченный орех равен золоту.
Финал истории двоякий. С одной стороны, общение происходит, хотя письмо так и не доходит до получателя. «Через час он уснул, убаюканный сладкой надеждой... Ему приснилась печь. Дед сидел на печи, свесив босые ноги, читал письмо кухарке... Ходил голец Возле печи, виляя своей хвост» (С., 5, 481). Формально у чеховской рождественской истории счастливый конец. Концовка же трагична, и трагична не только из-за детских ошибок. Девятилетний мальчик умоляет дедушку: «...выведите меня отсюда, а то я умру» (С., 5, 479). «Дорогой дедушка, нет другого выхода, кроме смерти» (С., 5, 480). «Однажды хозяин ударил его куском дерева по голове, отчего он упал и заставил себя проснуться» (С., 5, 481). Смерть возникает из этой идиомы как трагическая возможность. Масштаб трагедии не может быть постигнут сознанием ребенка, его может постичь только сознание автора.
В русской литературе рассказ Чехова имеет только один аналог: рождественский рассказ Достоевского «Мальчик на елке». В некоторых сюжетных деталях истории даже пересекаются. Подобно герою Достоевского Ваньке Жукову, приехавшему в большой город из провинции («Там было тепло, и его кормили»), он остался сиротой, и жители большого города были к нему беспощадны. Есть еще что-то вроде позолоченного ореха на праздничной елке – копейка, подаренная женщиной, и образ чужой елки, чужого праздника был для Чехова так же, как и для Достоевского. «На ёлке было столько огоньков, столько золотых бумажек и яблок, а кругом куклы и пони; дети бегали по комнате, все одетые и чистые, смеялись, играли, ели и пили» в рассказах также происходит пересечение двух точек зрения — взрослой и детской, благодаря чему детский взгляд на мир корректируется автором-рассказчиком. Но если в случае с Чеховым смерть московского сироты осталась гипотетической, то у Достоевского герой замерз на улице в Рождество. В предсмертном сне он обнаружил, что стоит на рождественской елке Христа. «Христос всегда готовит в этот день елку для маленьких детей, у которых нет своей елки». 7 Справедливость, недостающая «здесь» в реальном времени и пространстве, восстанавливается «там», в онтологической сфере. Хотя автор-рассказчик постоянно подчеркивает, что он «выдумал» эту «историю», она констатируется как трагический факт. «Но в том-то и дело, мне кажется, что все это могло произойти на самом деле, то есть то, что произошло в подвале и за дровами, а потом то, что с Христовой елкой, — я не знаю, как вам это сказать это произойдет?" 8
Трудно сказать, имел ли Чехов в виду Достоевского, когда писал «Рождественскую историю», но оба они говорили о чудесах Сочельника с определенной иронией. Конкретные условности рождественской истории резко контрастируют с трагической реальностью, становясь единственным явлением, которому можно доверять. Страдания детей Достоевского и Чехова — не просто свидетельство социальных потрясений. Момент действия – Рождественская ночь – вводит евангельскую тему: «Кто примет такое дитя во имя Мое, приветствует Меня» (Мф. 18:5). Мир не принял этих двух маленьких жертв, они оба обрели свое законное счастье в сочельник вне реальности: один в рождественской елке Христа, другой во сне.
В то же время Чехов не повторял Достоевского в аксиологии. Сюжет повествования Достоевского эмоционально активен, все акценты расставлены, все оценки даны: он ставит себя и каждого читателя на место мальчика и буквально взывает к маленькому страдальцу. Любовь напоминает ему о Христе. Чеховский рассказчик эмоционально нейтрален, его позиция рядом с Ванькой Жуковым, а не на его месте. Но главное отличие в том, что ребенок — не объект любви, а субъект. Ванька Жуков любил дедушку, Каштанку, Вьюну, Ольгу Игнатьевну и деревню, по его мнению, Мир лучше, чем он есть на самом деле, но это не важно. Любовь делает его по-настоящему ценным и преобразующим. Эта преображенная силой любви реальность, в которой связаны люди, животные, растения, все живое, каждое дыхание, является настоящим чудом рождественской ночи и внутренней темой чеховского рождественского рассказа.
Поэтому любовь Чехова к рождественским рассказам не случайна. Сатирический подход к жанру автор сочетает со стремлением его обновить. Так, в его произведениях присутствует пародийное сокращение и перечисление сюжетных и стилистических клише, а также оригинальные интерпретации рождественских чудес. Нет сомнения, что мы имеем здесь дело не только с литературной традицией, «жанровой памятью», литературной драмой, но и с ценностным феноменом русского православия в форме народного христианства, которое Чехов глубоко символизировал на протяжении всей своей жизни.
(Анатолий Собенников, из книги «Чехов и христианство»)
Поделиться:
